Фантазии и не только …

Отрывки из рассказа Юрия Петухова «Чёрный Дом»

Американская телекомпания транслировала на весь мир то утро и тот день. Это сразу подействовало на меня угнетающе. Добило. Я не видел ничего странного в том, что наши телевизионщики пропали куда-то напрочь и не могли ничего выдать в эфир кроме нескольких брызжущих слюной трусливых рож. Что взять с них, с кучки останкинских евреев, им в «этой стране», чужой стране рисковать своими драгоценными жизнями не резон. С ними всё ясно. Но американцы!

Они с самого начала вели себя хозяевами. Они были хозяевами. Они контролировали положение в колонии, они полностью осуществляли централизованное руководство подавлением народного восстания, они, естественно, и транслировали – не для нас – а для любопытных зевак из «мирового сообщества» эффектное, но затянутое шоу. Рождённые в Империи, мы доживали, а многие умирали и уже умерли, погибли в совсем иной стране – в колонии, жалкой, бессильной, задавленной, нищей…

Я знал, что сейчас миллионы людей сидят у экранов. И они верят колониальной пропаганде. И они не знают правды. Потом выяснилось, что на крыше американского посольства торчали не только телевизионщики, но и снайперы спецслужб, и не только на этой крыше. Они заняли все удобные высоты вокруг Дома Советов, своими меткими выстрелами они подстёгивали штурмовиков режима, распаляли их, вызывали в них ненависть к обороняющимся, которые так и не посмели открыть огня.

А гнусные лжецы из вражьего ящика все скулили про «боевиков», «бандитов», «фашистов», «красно-коричневое отребье», взявшее власть в «белом доме». Да если бы «боевики» взяли власть, дорогие вы наши изверги, не сидели бы вы ни минуты лишней в студиях, а бежали бы сломя головы, хоть по морю, хоть по суху в свои земли обетованные, подалее от народного гнева за все ваши преступления, бежали бы крысами из «этой страны» и по дороге дохли бы от страха и переполняющей вас ненависти к России и русским.

Если бы «фашисты» взяли власть, ещё бы вчера были решены все вопросы, и не было бы никакой трансляции с крыш американского посольства, и не было бы снайперов, и самого бы посольства, надеюсь, не было, а коли и осталось бы оно, так в тех рамках, в коих и положено быть представительству иноземного государства, но отнюдь не управляющей структурой. Ежели пришли бы к власти в Доме Советов «бандиты», так ни один из «бейтаровцев» не ушёл бы живым из Москвы, висеть бы им всем, посмевшим стрелять в безоружных, на московских осинах на радость всему честному и доброму люду.

И не нашлось бы добровольцев для танковых экипажей, что обстреливали Дом Советов, и сами бы танки не подпустили близко, да и танки эти не палили бы по депутатам, а охраняли бы их. И уже закрыты были бы все государственные границы, чтобы преступная нечисть не смогла скрыться от справедливого наказания… и рухнуло бы ещё вчера колониальное иго.

Но не «фашисты» захватили власть в «белом доме», а защитники «молодой демократии». И потому последовало то, что последовало – расстрелы, убийства, погромы, пытки, казни, большая, чудовищно большая кровь в Москве, тысячи неопознанных трупов, вывезенных невесть куда и дичайшее, варварское торжество вандало-антихристов из «мирового сообщества». Это надо же, как радовался весь «цивилизованный мир», когда расстреливали Российский Верховный Совет! Как они одобряли каждый пушечный выстрел!..

Я ещё краешком души верил – опамятуются в Доме Советов, вспомнит Руцкой, чёрт его побери, о том, что клялся «живым не выходить», раздаст надёжным людям пулемёты да гранатомёты, отобьют они атаку вражескую, бейтаровскую!..

Но «белый дом» погибал без боя. Когда приехал туда, подошёл вплотную, я убедился в этом – стреляли только войска режима. Ни одного ответного выстрела. Все россказни и сообщения теле-лжецов о жертвах «боевиков» – грязная и подлая ложь. Из Дома Советов не стреляли. Чёрный Дом полыхал свечкой…

Где-то далеко, явно побаиваясь приблизиться к Чёрному Дому на гранатомётный выстрел, жались к асфальту танки наёмников-добровольцев. Только издалека, только из-под полуметровой брони, только ничем не рискуя… смельчаки! Они работали так, как и их заокеанские хозяева работали во Вьетнаме, в Ираке, в других точках земного шара – не лицом к лицу, а с безопасненького расстояния, снарядами, ракетами уничтожая мирных детишек, старичков, бабулек. Миротворцы-убийцы!

Наёмники-бейтаровцы в БТРах были посмелее, чуть ли не вплотную подкатывали к стенам ненавистного им Дома Советов, крушили из пулемётов и гранатомётов всё подряд. Это на их совести с самого утра были сотни смертей, это они полосовали свинцом безоружных Русских на баррикадах, это они срезали очередью отца Виктора, священника, вставшего им навстречу с поднятым крестом в руках. Ветхозаветная, лютая злоба чужеземцев, ненавидящих всё Русское, всё Православное.

Эти убийцы, дай им волю, могли бы учинить такой новый «красный террор», что Москва превратилась бы в одну большую могилу, на которой они бы плясали потом свои ритуальные пляски. Это позже «Альфа» приструнила разошедшихся убийц. Но тогда они были в раже и угаре пирровой победы. И всё же и они не высовывали носа из-под брони…

Временами палили прямо ввысь, по башне «мэрии» – ведь где-то на самых верхних этажах ещё отбивались от безумного натиска смельчаки. Что сейчас испытывали эти отчаянные парни, загнанные в ловушку, обречённые на смерть, но не сдающиеся? Вечная память павшим героям! Время выявит их имена, если чёрная туча новоордынского ига не станет вечной, если не исчезнет с лица земли сама Россия…

Я дождался того часа и той минуты, когда с правой стороны Дома Советов раздались глухие хлопки, повалили вверх огромные клубы чёрного, непроницаемого дыма. По толпе понёсся шепоток: «Альфа! Альфа пошла!». Пробиться ближе, к самим подъездам, понять, что там происходит, не было никакой возможности, войска режима, спецназ, снайперы с крыш простреливали все подходы – любой подошедший слишком близко расстреливался без предупреждения, иногда выстрелами сразу с нескольких сторон: справа, слева, сзади. …

И уже тогда стало ясным, что осаждённые прекратили сопротивление, что лишь малая часть, взяв оружие и боеприпасы, повязав головы чёрными лентами смертников, ушла на верхние этажи «стакана», ушла умирать. А те, что остались внизу, просто распахнули все двери – входите! И не было никакого особенного геройства этой самой «Альфы», её штурмовики шли в открытые ворота, незачем им было прикрываться чёрными дымовыми завесами, никто в них не стрелял, потому как поверили им.

А не поверили бы, так и не подпустили бы на двадцать метров к ещё белым стенам Дома Советов, всех бы положили, не помогла бы ни шумная реклама, ни стальная броня. А уже на плечах «Альфы» ворвались в Чёрный Дом боевики-бейтаровцы, омоновцы и прочие душегубы. Вот когда началась лютая бойня. Но лишь опали чуть зловещие клубы, повернулся спиной к страшному дому, не мог больше глядеть в ту сторону, побрёл прочь от проклятого места. Какой-то мордоворот в броне и камуфляже выскочил от разбитых дверей «мэрии», замахнулся на меня прикладом автомата, прорычал: – А ну вали отсюда! Нельзя!

Туда и впрямь нельзя было, на верхних этажах шёл бой, каратели боялись, что к осаждённым в «мэрии» придёт подмога, выручка. Они вообще всего боялись. Глядя на укомплектованных молодцов, трусливо жмущихся к стенкам, можно было подумать, что это они в осаде, что это их безжалостно высекают шквальным огнём…

И я быстро пошёл в сторону Арбата, мимо десятков военных машин, мимо сотен, тысяч вооружённых до зубов доблестных бойцов, мимо взводов, рот, батальонов, мимо закованных ратей. Солдатушки-бравы ребятушки стояли, выжидали со своими отцами-командирами. А спецназ вовсю орудовал вокруг близлежащих домов. Я в начале не понял, что происходит: эти мордовороты деловито сновали туда-сюда, ныряли в подъезды, шмыгали в подворотни… а потом принялись из пулемётов и автоматов палить по верхним этажам. Над их головами, меж очередей плыл гомонливо-суетливый говорок: «снайперы! снайперы! боевики! фашисты! снайперы! надо выбивать! надо выкуривать!»

Всё становилось ясным и вместе с тем ещё более запутанным. Да, чёрт побери, снайперы были, но это были ребятки из спецслужб – наших, американских, израильских, профессиональные убийцы, выбиравшие жертвы и с одной и с другой стороны и методично отправлявшие их на тот свет, чтобы разжечь огонь злобы, ненависти, чтобы подлить масла. Но этих профи нашим тупым ОМОНом не возьмёшь, их и след давно простыл, они уже давненько под крышей американского посольства, не иначе. А это другие! Не снайперы!

У меня сердце будто льдом сковало от ужаса. Я представил самого себя там, на верхних этажах, на чердаках, затравленного, расстреливаемого, без всякой надежды, обречённого на смерть от пуль и прикладов карателей. Да, ещё вчера после освобождения «мэрии» кое-кого из оборонявших Дом Советов послали в соседствующие, в основном высотные здания, до самого Калининского с его дурацким синим глобусом, под которым толкал речи Аксючиц. И никакие они не снайперы! По двое, по трое их поставили по верхам – «контролировать обстановку» на дальних подступах к осаждённой «белодомовской крепости». Поставили – да и бросили! И вот теперь на них шла охота.

Трудно даже вообразить себе: под чердачной крышей двое – затравленных, преданных, измученных долгой обороной, а внизу – орды возбуждённых, свирепых охотников с горящими глазами, с дрожащими руками и сотнями автоматов, пулемётов, десятками гранат. Меня снова отпихнули от дома, пообещали пристрелить как собаку, если сунусь. И вот тогда я впервые услышал выстрелы сверху – осаждённые в этих брошенных домах отбивались, они не хотели умирать безропотными жертвами. Но что такое один-два выстрела сверху. И ураганный, бешенный огонь снизу!

Было предельно ясно, что ни один из загнанных, затравленных не уйдёт живым – всё было перекрыто, все пути отрезаны. Позже я удивлялся, почему никто не пишет об этом, почему не показывают по «вражьему ящику»?! Ведь бойня шла не только в Доме Советов, но и по всем близлежащим домам…

Что же это за проклятье, когда сбывается то, отчего отбиваешься двумя руками, открещиваешься, во что и верить не хочется? Что за проклятье! Да, я знал, что предадут! Но верить не хотел, не мог. Я и теперь не верил ещё до конца, что столь чёрное, страшное предательство свершилось. Тысячи людей пришли, бросили всё – семьи, работу, перечеркнули будущее, поверили и пришли защищать Руцкого, Хасбулатова, депутатов, Россию, «молодую демократию»… И убивали теперь именно их. И злая, недобрая мысль пронзила мозг: нельзя давать предателям выход, нельзя!

Это они клялись перед всеми, что не выйдут живыми из Дома Советов, это им поверили. И я знал, что не все в Чёрном Доме сдадутся, что останутся там непокорённые, выбравшие смерть, что уйдут на верхние этажи. Но чтобы свершилась справедливость, чтобы не иссякла в выживших вера в правду и добро, им надо было забрать с собой всю верхушку «белодомовскую»: Руцкого, Хасбулатова, Ачалова, Макашова, тех депутатов, что звали их в бой, на баррикады, под пули… всё ядро «белодомовских сидельцев», обрёкших на погибель тысячи людей, но вышедших сухими из воды.

Нет, нельзя было выдавать их «Альфе». Они, те, в кого поверили, те, из-за кого гибли сейчас сотни и тысячи, должны были умереть с ними вместе. А если… если у них и на это не хватило бы духа, их надо было расстрелять там же, до сдачи, до прихода «Альфы» и бейтаровцев. Предателям не должно быть пощады!

Слаб духом – не зови за собой людей! Не толкай их на смерть! А толкаешь – отвечай!..

Колониальное иго! Те, кто поверил «белодомовским сидельцам», кто пришёл по их зову, в отличие от миллионов охмурённых и оболваненных, всё знали об иноземном иге. И они пришли – пришли защищать свою землю, свою Родину. И Народ, прорвавший все заслоны, восставший 2 октября, поднявшийся с колен 3 октября – совершивший Героический Прорыв к Дому Советов, освободивший его, тоже знал это. И что теперь? Восстание против поработителей подавлено.

Подавлено полностью, на годы вперёд уничтожены все ростки сопротивления. Добивают последних. Лютая, дикая охота! Трагедия всенародная! Нет, нельзя было выпускать предавших из Чёрного Дома. Нельзя! Они из одной команды с колониальной администрацией, они потрутся, потрутся друг о дружку… и притрутся в конце концов, без должностей и мест, без кормушек не останутся. А тысячи поверивших уже погибли. И ещё погибнут…

И вот именно тогда, когда начало смеркаться, когда шабаш нечистой силы на пыльном и гремящем проспекте достиг невыносимости, издали раздался мерный грохот траков, гул натужных, надорванных двигателей – и на Калининский начали вползать боевые машины пехоты Таманской гвардейской дивизии.

Гвардейцы сотрясали Москву мощью миллионов своих скрытых под бронёй лошадиных сил, аж воздух дрожал и тряслись пугливо длинные, тонкие фонарные столбы. Сотни огромных стволов торчали из башен. Сотни голов в пыльных чёрных шлемофонах торчали из люков. Герои-таманцы, вооружённые до зубов и выше своим российским народом, ехали добивать русских мальчишек и девчонок, стариков-ветеранов, братков-солдатиков, защищавших Россию ещё в фашистской Прибалтике, ещё в Приднестровье, ехали косить из пулеметов матерей-старух с красными флажками и иконками в руках. Колониальная армия, предавшая отцов и дедов. Каратели!

Уже позже, через много недель и месяцев я читал в газетах письма старых, настоящих гвардейцев-таманцев, гвардейцев-кантемировцев, тех самых, что били фашистскую гадину, защищая и освобождая свой народ. Они с болью и отчаянием писали одно: выродки! полицаи! каратели! После всего содеянного, после того, как эти дивизии превратились в палачей собственного народа, они не имеют никакого права носить звания гвардейских, таманских, кантемировских – они должны быть расформированы, разогнаны с позором, а их командиры должны быть отданы под трибунал. Так писали те, кто имел на это право! …

Никогда не было в Москве столько брони, снарядов, стволов, гранат, пуль! Никогда не было в ней такой концентрации неумолимой, спрессованной смерти! Тысячи броневиков, танков, танкеток, десятки тысяч пулемётов, автоматов, гранатомётов, пистолетов. Миллионы снарядов, патронов, пуль – тонны взрывчатки! тонны свинца! И против кого? Против избранных народом – пусть и наипаршивейших, одобривших в 91-м демократию и развал России – но всё же безоружных, перепуганных депутатов, против женщин, которых в Чёрном полыхающем факелом в ночи Доме было большинство, против нескольких десятков охранников?!.

Сердце моё было сжато свинцовыми тисками. Я брёл, как в тумане, отрешённо наблюдая это сверхциничное, похабнейшее видение. И всё же я вернулся к концу Нового Арбата, не опоздал – и я видел, я слышал, как уже в вечернем мраке, прямо с ходу эти гвардейцы-герои открыли такой бешеный, такой ураганный огонь по верхним этажам новоарбатских небоскрёбов из своих орудий и пулемётов, что всё прежнее показалось мне шелестом листвы…

И притаился в глухом молчании Русский Народ, замер по городкам, сёлам, районам, выжидая – чего же будет. Но не молчали собравшиеся здесь, у Чёрного Дома.

– Эй, глядите, – выкрикнул вдруг один, – хасиды!

– Празднуют! – недовольно прохрипел другой.

Я обернулся – вдоль оцепления ехали три зелёных армейских грузовика с открытыми кузовами. В первом и впрямь сидели бородатые личности в чёрных костюмах и чёрных шляпах, махали какими-то ветками, хохотали торжествующе, глядели свысока, презрительно – их власть в России.

– Да не хасиды это, а бейтаровцы! – выкрикнул третий. – Вон они, победители!

В двух других грузовиках сидели молодчики в камуфляже. Но тоже с какими-то ритуальными ветками. Молодчики были пьяны и веселы – они плевали с грузовика вниз, ржали, приплясывали, хлопали в ладоши, пытались исполнять какие-то ритуальные танцы, но валились и снова ржали, махали ветвями. Будто по палестинскому гетто ехали израильские каратели-победители.

– Ну и наглая сволочь, – прошипел кто-то за моей спиной.

– Опять всё повторяется, – добавил другой, – как в семнадцатом!

– Какой там семнадцатый! – оборвал его ещё один, – в девяносто первом, в августе они уже праздновали в Кремле свою победу, веселились! Вот и теперь…

Да, победа была на их стороне. Чтобы не говорили эти русские люди, как бы ни восставала их душа против поработителей, но проклятое иго нависло над Россией. И надо было набираться терпения. Надо было покрепче сжать зубы. И ждать… Пусть они веселятся и торжествуют – первый день их торжества это ещё и первый день начала их поражения… И рано или поздно справедливость восторжествует. Россия разорвёт оковы и встанет с колен. А у этих веселящихся «победителей» впереди лишь одно – преисподняя. Ибо хозяин их дьявол, а сами они слуги дьявола.

Скопировать себе полный текст…

Дополнительную информацию можно получить в статье «Бейтар шагает впереди» и «Годовщина расстрела Белого дома»…

Фрагменты из рассказа Юрия Петухова «Чёрный Дом»

Нас заставили всеми средствами массовой пропаганды сосредоточить своё внимание на ходах лидеров двух группировок, одна из которых засела в Кремле, другая в «белом доме», будто кроме них ничего и не было. А ведь было нечто большее, чем просто танки, циничный расстрел парламента, героическое сидение за белыми стенами… Да, помимо этого было Народное Восстание, которое нарушило планы не только правящего режима, но и противоположной стороны, восстание, не санкционированное ни Ельциным, ни Руцким, ни Хасбулатовым. Восстание, которого насмерть перепугались обе стороны…

Вечер накануне я провёл в расстроенных чувствах. И было от чего горевать – 2 октября 1993 года в серые и унылые небеса поднимались над Москвою столбы чёрного дыма. Центр Москвы походил на оккупированный многочисленным врагом город. Весь день ходил я кругами и не мог пробраться на Смоленскую, всё было перекрыто – каждый переулочек, каждый дворик был загорожен. И не как-нибудь: стояли бравые ребята в касках, с дубинами и автоматами, да плечом к плечу, да в три-четыре ряда, да через каждые сто-двести метров новое кольцо – то ли владимирских пригнали, то ли курских – в самой Москве уже не хватало ни войск, ни милиции, ни омонов со спецназами, чтобы сдерживать народ.

А на баррикадах жгли костры. Тащили всё подряд и жгли. Унылая была картина. И было тихо, угнетающе тихо. Ещё два, три, пять дней назад на подступах к Дому Советов шли жестокие рукопашные бои – на один удар старческой клюкой сыпались в ответ тысячи зверских по силе ударов прикладами, дубинами, кулаками, ногами. Стражи порядка усиленно отрабатывали «спецпаёк», нипочем не жалели «красно-коричневых» старушек и ветеранов, что выходили защищать ещё ту, старую свою Победу, выходили да и ложились костьми на мостовую под ударами сынов да внуков.

Плохо проинструктированный ОМОН, со всеми спецназами кряду, заодно бил смертным боем и журналистскую, репортёрскую братию, дубасил, пинал, ломал и кровавил не токмо российского нашего брата-борзописца, но и иноземного его коллегу – только трещали и лопались головы да камеры, только хруст костей стоял. Тех, кто ещё мог бежать от стражей, загоняли в метро, добивая на эскалаторах. Упавших пинали для острастки, топтали, а потом забрасывали в машины и вывозили в неизвестном направлении – то ли в застенки пыточные, то ли сразу в землю, где-нибудь подале от Москвы, кто сейчас копать да искать станет? Никто!

Но это было.

А 2-го числа октября месяца избивали да убивали только там, у баррикад…

Тоскливо было в тоскливый этот день. Дважды пробирался я к Дому Советов. Но там было тихо. Поблёскивали смертным блеском валы страшной спирали Бруно. Стояли ряд за рядом, шеренга за шеренгой не просто «внучки», а отборные мордовороты, будто всех «качков» со всей России собрали да в броню вырядили. Стояли, но пройти было можно – восемь колец насчитал я, петляя дворами да проулочками. Но в самом окружении Дома Советов стояли уже наглухо, как вокруг Смоленской, плечом к плечу, броня к броне, и БТРы, и грузовики, и машины поливальные, из коих вдруг высыпали отделения бойцов и начинали ноги разминать, дело виденное ещё и первого, и девятого мая. И все с противогазами наготове.

Судя по всему, белодомовских сидельцев собирались поначалу тихо и мирно травить газами, без пальбы и танков. Правда, на каждого баркашовца и приднестровца, коих окрестили «бандитами» и «боевиками», в Доме Советов приходилось по тридцать женщин да детишек. Но, видимо, режим эта мелочь не смущала – лес рубят, щепки летят…

Вернулся я на Новый Арбат, когда уже начинало темнеть. На парапете подземного перехода, под нелепым и синим глобусом, знакомым всем, стоял Аксючиц и призывал пять-шесть десятков старушек, ветеранов и измождённых парнишечек к спокойствию. Он поведал, что случилось с утра на Смоленской. Народ собрался на митинг, хотели идти к Дому Советов, нагрянули каратели, завязалась рукопашная, садистски избили выхваченного из толпы учителя, пинали поверженного, добивали дубинами. Потом один из карателей вынул пистолет и дострелил умирающего.

Позже убили парнишку, который бросился на выручку. Пролилась первая кровь. Теперь должна была последовать анафема – недаром ведь Патриарх грозился проклясть первых, проливших кровь. Кровищи и до того дня пролилось много – с 22-го числа лилась она и лилась. Но не было доказательств, не было – сотнями, тысячами народ попадал в больницы с черепными и прочими травмами, избитый и израненный, да, видно, врачам по Москве особое распоряжение было выдано, не свидетельствовать пострадавших… ну, а сколько трупов вывезли да схоронили в заброшенных карьерах, прудах, оврагах – одному Богу известно, работали до самого ослепительно светлого воскресения 3-го октября профессионально, замывали следы, даже поминавшиеся западные борзописцы и их операторы, избитые да изувеченные у метро «Баррикадная», видно, из любви к демократии и демократическому режиму помалкивали. Такая вот демократия!

А ведь снимали всё, снимали все дни подряд, с 22-го сентября по 6 октября и позже, снимали тысячами камер, я всё видел своими глазами, индикаторы камер, эти красные глазки, горели круглосуточно отовсюду: снизу, сверху, слева, справа, изо всех щелей. Вот такая демократия!..

Чтобы прикинуть, сколько примерно собралось в поход на «белый дом», залез я на парапет черногранитный, и поразился: ни конца, ни краю людскому морю. Глазомер у меня надёжный, в армии служил в мотострелковых частях, совершенно точно знаю, как выглядит рота, как полк, как дивизия, знаю и сколько в каждом подразделении народа, и на какой площади уместиться могут. Вот и разбил я море человеческое на квадраты да прямоугольники, вперёд, назад – сколько глазу далось на подсчёт: за пятьсот тысяч – а дальше не видно было…

И уже ощущалась какая-то неуверенность и робость, даже растерянность в лицах «стражей порядка». Да и сами лица здесь, на Калужской были иные, человеческие, русские, не то, что у Дома Советов, видно, не смогли набрать столько нелюдей, пригнали подневольных милицейских ребят, русских парней, которым, коли б не служба, идти со своим Народом…

До этого часа, объехав всю Москву вдоль и поперёк, я видел кольца оцеплений повсюду, цепи, цепи, цепи… одни каски, несчитанные тысячи охранников режима, несчитанные. И думал я – боятся, ох, как боятся Народа. Кругом сотни спецавтобусов, военных грузовиков, БТРов, рации, переговорники, стволы, стволы, стволы – несчитанные тысячи стволов. Люто боятся! Эдакие бронированные рати выставить против безоружных.

Ни одна из программ потом не показала, как выглядела Москва в тот ясный и Божий день. Но шли люди. И остановить их уже не мог, ни президент, ни сам дьявол. Мы видели заграждения – первое ощетиненное, переминающееся, ждущее – у входа на Крымский мост. Они боялись. Это было видно даже издали. На них шёл людской океан, шло цунами. И они понимали это. Суетились, дрожали, пятились.

Они уже были смяты, цунами ещё не докатилось до них, но по бледным и мокрым от холодного пота лицам было видно, они представляют, как их сейчас будут разрывать на части, топтать, вбивать в асфальт, швырять с моста к холодные и грязные воды (в броне!), им уже мерещилось, как сомкнутся на их глотках цепкие пальцы, как вонзятся ногти в глаза, как будут трещать хребты их… на них, всего нескольких тысяч бронированных и вооружённых, защищённых щитами и рыком командиров, надвигалась беспощадная Стихия.

Но они ошибались, это шёл Народ. И ещё задолго до столкновения витали над головами восставшего люда мегафонные призывы: «Никого не трогать! Закон и порядок! Это наши русские люди! Не бить! Не оскорблять! Мы пройдём! Они не посмеют нас остановить…» И всё же, колонны встали. Это были считанные минуты переговоров. Это были минуты, когда был предъявлен ультиматум – пропустить Народ! Нет, не отступили, не пропустили… бледные, потные, трясущиеся, но не смеющие пойти против начальства, против нерусских. И смеющие встать на пути Русских.

Побоище было коротким. Я не видел ни одного прута, ни одной палки в руках шедших со мною, в первых колоннах. Телами, грудью они двинулись на прорыв – страшно и неостановимо. И замелькали в воздухе дубины, вздыбились щиты, тысячи ударов сразу, грохот, визг, вопли, боль, страх… и мужество. Люди вырывали щиты, выбивали голыми руками дубины, поднимали их, щитами таранили, пробивали бреши, дубинами прокладывали путь – лишь с этих минут, когда на них подняли руку, люди стали вооружаться отобранным оружием. И давили, давили, давили…

И всё же не видел я в людях ненависти, остервенелости, злобы – они просто сметали на своём пути живую преграду. Никто не мстил за побои и раны, не останавливался. На какой-то жуткий миг вынесло меня напором тысяч тел к самым барьерам над водой. И завопили сразу в два голоса два «стража», с них сдирали каски, шинели, выбивали из рук сап лопаты и тянули туда, к воде, глухо стынущей внизу. Это был единственный момент, когда могло свершиться возмездие. Но тут же десятки рук вцепились в ретивых, оттянули, высвободили обезумевших от страха…

Не считал я уже ни заслонов, ни кордонов – живой рекой гудела дорога, и сама несла ноги. И разрывались, распадались кованные цепи, разлетались гремящими зелёными мисками каски. И будто обезумевший носился и врезался в цепи захваченный грузовик, и цеплялись за него, и падали, и вырывался он из засад, рычал, фырчал, вертелся, и снова шёл на таран, и прорывались в бреши люди, и крушили спецавтобусы и грузовики военные да милицейские, разбивали их, взбирались на них и кричали: «Ура! Долой оккупантов!»

И бежали смятённые стражи, бросая всё. Им обещали забитых и запуганных, тех, кого сама рука тянется огладить, ежели не дубиной, то плетью. А пришли воины. Не погромщики, не мародёры, не хулиганы и драчуны, а именно воины – сильные, смелые, не бьющие лежащих, не преследующие бегущих и побросавших оружие. Пришли и сломили их благородные и могучие. И прорывали они только заслоны. Громили только машины, которыми их давили, из которых их поливали чёрт-те какой смесью – всё было залито на сотни и тысячи метров чёрной дрянью.

Мокрые, усталые, отравленные газами, они шли вперёд – и не было ни одной тронутой ими палатки, ни одного задетого киоска, ни единой разбитой витрины. Это шли не «боевики», а хозяева своего города, хозяева своей земли. Ещё вчера, позавчера, все чёрные дни меня поражало, с какой ненавистью бьют омоновцы и спецназовцы ногами поверженных ветеранов, бабок и школьников. Чего скрывать, я даже привык к этому зверству… и в этот ярый и благой день я ждал – вот сейчас, начнут бить и их самих, свершится возмездие, и узнают они, каково лежать на мостовой и получать в голову, в живот, в лицо зверские удары кованных сапог.

Нет, не били, ни разу, ни единого удара, ни мщения, ни возмездия. Народ. И каратели. Каратели. И Народ. Насколько же они разные! Бесконечный и короткий путь к Дому Советов! Прорыв! Надо было видеть всё, тогда становилось ясным – почему не щадили себя, с голыми руками шли на бронированных мордоворотов русские люди. Они шли во имя России! Шли, защищая, освобождая свою Родину…

Штурм последнего бастиона начался без меня. Рванул вперёд захваченный грузовик – я видел его издали, пошли грудью на щиты, на оцепления карателей и спираль Бруно русские герои. Крики, шум, хруст, удары, вой и гром двигателей… Я рвался вперёд. И вместе со мной бежали тысячи мужчин и женщин, детей, подростков, всего несколько сотен метров отделяли нас от побоища, и нужна была подмога, ведь именно там, в кольце у «белого дома» была сосредоточена вся мощь полицейско-армейских дивизий, защищавших режим.

Оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть… мы подбегали к мэрии, к этому уродливому трёхстворчатому зданию бывшего СЭВ. И я видел сотни белых щитов, сотни касок за парапетами, видел и стволы. Но разве мог я ожидать, что именно сейчас… Когда мы поравнялись с мэрией, ударили первые очереди. Я даже не понял, откуда стреляют, зачем – может, лупят в воздух?! Нет, не в воздух – отчаянно и страшно закричала совсем рядом женщина, как-то сломалась нелепо и упала. И тут заорали уже многие, кто-то рухнул на мостовую, закрывая голову руками, кто-то бросился ещё быстрее вперёд. Вопли, крики, ужас!

Это было по-настоящему страшно. А я всё почему-то не мог поверить, что стреляют боевыми патронами! Стреляют в народ! Первая мысль – резиновыми пулями. Но почти сразу, метрах в трёх, рядом с двумя парнишечками лет по одиннадцать стальным градом застучало по мостовой. Точно так же сзади. И тогда я увидел – стреляли из-за щитов, от мэрии. А не с верхних этажей, как писали…

Стреляли густо, беспощадно, профессионально. Стреляли по мужчинам, женщинам, подросткам, пенсионерам, ветеранам Великой Отечественной – да, эти подонки, эта мразь поганая убивала своих дедов и отцов, матерей. Теперь стальной град бил по мостовой, по стенам близлежащего дома безостановочно… бил и вяз в живой плоти…

И только позже, когда бойня начала затихать, наверное, там, в «белом» решились – я услышал оттуда несколько выстрелов. Какие-то парни бежали в открытую, паля на ходу. Их было совсем немного, по пальцам перечесть, может, я не всех видел, но это был бросок отважных и смелых Русских на толпу трусливых и подлых убийц. Именно толпу, даже не банду, потому что убегали палачи в броне и касках резвее трусливых зайцев и гнусных крыс. Это было позорище, гнусь и мерзость.

Они, как и на Смоленской, ещё пакостней давили друг дружку, это они в ужасе перед справедливым возмездием проломили жалюзи на первом этаже мэрии, выбили стёкла… и бежали, падали, спотыкались и бежали, бежали, бежали… Я бросился к мэрии. Но вновь две очереди полосанули по мостовой. Неужто кто-то из этих палачей прикрывал отход своих поделыциков?! Я не знал. В мэрию уже врывались люди… кто-то лежал в крови, огромные лужи бензина расползались по бетону. Я в какой-то нелепой наивности бегал, ища, где же будут раздавать оружие. Ведь надо было немедленно разоружать карателей, передавать автоматы, пулемёты тем, кто умеет ими владеть. Нет, всё напрасно…

Я ликовал вместе со всеми сотнями тысяч Русских людей, окружающими освобождённый Дом Советов, освобождённую мэрию. Неужто конец колониальному игу? Конец! Никто после этого разгрома не пойдёт защищать режим. Никто! И одновременно у меня чёрным обручем сжимало сердце. Они опять уходят. Они опять прячутся от людей. Где они, чёрт возьми?! Им на ладонях принесли Победу. Где они?! Будто в те мрачные, холодные и колючие дни под чёрными облаками меня терзали тревоги. Сейчас всё должно решиться.

Колониальная администрация парализована, обезволена, небось, уже собирает чемоданы. Надо не упускать Победы из рук. Если бы у режима вот сейчас, именно сейчас были бы хоть какие-то верные ему силы, он бы немедленно, однозначно, спасая себя, бросил бы все (!!!) эти силы на восставших. Если он не делает этого – всё, он уже проиграл, только никакой, ни малейшей передышки. Где Руцкой?! Где Руслан?! Где все?! Нет, нас тут не ждали, спокойней было сидеть и высиживать нечто «конституционное». И они растерялись…

Я пробился к Тарасову и сходу заявил: – Нечего распылять силы! Надо помогать Макашову, идти в Останкино! …

Мы шли в Останкино. И было ощущение полной Победы. Народный вал был неостановим. Не было сил, которые попытались бы его остановить. И всё же тревоги мучили меня. Медленно идём. Опоздание может быть роковым. Или генерал Макашов уже пробился в телецентр, уже обратился к народу, передал послание Руцкого? Должно быть так, только так. А вдруг нет? – Народ победил! Народ победил!! Эти слова звучали безо всяких мегафонов чётко, едино и громоподобно…

Я был слишком наивен, расстрелы ничему не научили меня. Но я уже через минуту понял, что в Останкине творится что-то не то. Всё оцепенело здесь, хотя и множество людей стояло. Я вбежал за изгородь, поднялся по ступеням к входу внутрь… увидел Макашова. Его не пускали в телецентр. Это было страшным ударом для меня. Потеряно столько времени. Они уехали почти три часа назад. И они толкутся у входа, не смея войти внутрь?! А зачем тогда были все жертвы?! Зачем был нужен Героический прорыв от Калужской до Дома Советов?! Всё погублено! Где же выход, в чём?..

Люди находились в страшном напряжении. Все понимали, что может повториться трагедия, что была возле мэрии, только в больших масштабах. Но уходить нельзя. Я метался меж самим телецентром и техническим зданием, куда постепенно стекался народ. Видел, как спешно собираются и обсуждают что-то казаки. Копошение, суета. Растерянность. Кто-то вдруг завопил: – Подмога пришла. Ура-а!!! Я сначала увидал меж далёких стволов далёкие мерцающие огоньки, только потом заметил колонну БТРов и услышал грохот движков…

– Это не наши, – сказал я, но громче. И обернулся назад, теперь меня интересовало, что будут делать четыре БТРа, которые якобы хранили нейтралитет и не собирались стрелять в народ. Те стояли глухо, молча, только стволы пулемётов изменили направление, значит, башни были повернуты, пока я не смотрел на них. Анпиловцы тихо, без паники отходили в рощицу. К техзданию подкатил грузовик.

Освещённый, почти горящий вестибюль словно сам напрашивался – разбей меня. И всё же я не верил, что начнётся. Теперь никакой штурм не мог помочь. Только молниеносный, профессиональный бросок в студии, на прямой выход в эфир, и то маловероятно, в случае удачи прорыва, отключат передающие системы телебашни, её контролирует охрана режима. Всё кончено.

Грузовик ударил в двери. Откатил. Несколько выстрелов сверху ударили неожиданно. Кто-то закричал. Ещё выстрел. Попадания. Крики. И тогда сильно, зверски ухнул гранатомёт, даже уши заложило. И я понял – будут прорываться. Бегство Макашова и казаков было стремительным – легковушка, грузовик, крики. И всё. Но штурм уже шёл. Нападавшие прорывались внутрь, в них палили сверху…

Я ничего не понимал. Это был ад. От тех, первых выстрелов мне легко было укрыться, я видел траектории пуль, вовремя заскочил за столб. Но теперь пули летели мне в спину, летели сверху, с этажей телецентра. Уже визжали, орали, катались по земле раненные, мёртво застыли убитые. Пощады не было. И быть не могло. Я понял, что палачи будут косить всех. События растянуты в изложении, на бумаге, но там всё происходило в секунды…

Охранники-каратели засели повсюду. Они никого не жалели, они знали – все свои заняли позиции, перемещаться не будут, бить надо по движущимся целям, не ошибешься. И они били с какой-то садистской жестокостью, зверством. «Нейтральные» БТРы палили из-за моей спины…

Пальба стояла безумная. Какая-то «скорая» сдуру пронеслась по аллее. «Витязи» и БТРы чуть не разнесли её в щепки. Да, теперь я не сомневался. Боя никакого нет, идёт жуткий расстрел! Идёт дикий, садистский кураж! Резвятся «витязи»! Нет, не годилось им такое название, русское, не годилось. Убийцам этим больше к лицу было – какие-нибудь «рейнджеры» или что-то наподобие, недаром на рукавах у них были нашивки с английскими буквами, английскими словами…

В первом часу ночи, убедившись, что в Останкино всё кончено – кончено сотнями, если не тысячами трупов (я не верю официальным данным, они лживы, на моих глазах убивали людей, это были массовые расстрелы безоружных, и подлинные цифры убитых откроются позже), убедившись в полном поражении, я через рощу начал выбираться из страшного места…

Скопировать себе полный текст…

Дополнительную информацию можно получить в статье «Бейтар шагает впереди» и «Годовщина расстрела Белого дома»…